ИЗ НАСЛЕДИЯ М.Кравцовой, М.Каменкович,
О.Бешенковской и Г.Каца
За четверть века существования в жизни "Эдиты" (литобъединения, издательства, журнала, альманаха) бывали далеко не только радостные минуты: многих из тех, кто начинал когда-то с нами первый наш альманах, уже нет в живых, и нам недостает их до сих пор — не в последнюю очередь потому, что в те времена, в начале 2000-х, общение в системе "писатель-издатель" зачастую включало почти что утраченную ныне компоненту — личные контакты, взаимное участие, готовность помочь в том числе в приватной, не связанной с литературой сфере. И в Кёльне у Марины Кравцовой или Генриха Каца, и в Штутгарте у Ольги Бешенковской нам не раз доводилось бывать, сидеть с ними за одним столом, есть и пить обильно наготовленное к встрече, обсуждать животрепещущее, спорить и даже подпевать что-то вместе под вечернюю телепередачу. Да и с Марией Каменкович были душевные встречи — если не у нее в Регенсбурге, то в расположенном "по соседству" Мюнхене, на чтениях в библиотеке Толстовского фонда.
Всё это, естественно, не забывается и не вытесняется "новыми впечатлениями", представляющими собой сегодня обычно пост в соцсетях о лауреатстве в каком-нибудь литконкурсе и лаконично-безликие комментарии к нему, вроде банального "Поздравляю" или даже просто "Ура".
Мы воздержимся в этом тексте от передачи собственных впечатлений и оценок — говорить за нас будут знакомые и близкие ушедших. Все тексты являются фрагментами состоявшихся бумажных публикаций, первые контакты редакции с авторами возникли в ходе подготовки литальманахов "BEK XXI", выходивших у нас с 2000 по 2009 год.
Материала о Марине Кравцовой у нас прискорбно мало — а ведь нам, казалось бы, есть чем гордиться: упорядочивать и вычитывать свой оказавшийся последним сборник стихов "Маятник" Марина поручила именно нам, от нас уходили в печать в издательство "Р.Бурау" готовые к публикации файлы — тогда еще по почте, на дискетах...
Вот некоторые сведения о Марине из заметки Даниила Чкония для дортмундского "Партнера" (2007).
"Марина Кравцова родилась в Москве в 1959 году. Призвание к поэзии ощутила в себе не сразу, получив иные образование и профессию. Ее отец — известный врач, работал в поликлинике Литературного фонда, так что книги и живые авторы этих книг, вносившие в их дом поэтическую ауру, сделали свое дело: Марина стала пробовать перо. А затем поступила в Литературный институт им. А.М.Горького (семинар Евгения Рейна), который окончила в 1995 году. В дальнейшем жизненные обстоятельства привели ее с семьей в Германию, в Кёльн.
Относительно поздний приход в литературу осложнял для нее поиск своего лица, своей интонации, своего поэтического стиля, но любовь к поэзии и желание сказать свое негромкое, но живое слово побуждали ее к непрерывной работе, прерванной безвременной смертью Марины в 2005 году. Остались стихи, которые по-прежнему находят путь к своему читателю".
Заметка Валентины Синкевич была опубликована в "Новом Журнале", № 227, 2002 и посвящена разбору сборника "Маятник" (текст имеется в интернете в "Журнальном зале").
Стихи Кравцовой, как красноречиво говорит название книги, — о времени. Но они не о конкретном времени, не о ее вчера-сегодня-завтра, или не только об этом, а о времени человеческой жизни, в котором человек видит, чувствует и даже слышит свое соприкосновение с миром и с вечностью. “Кто б с земли ни позвал, ни окликнул c небес, — говорит поэтесса, — Кто бы эхо ветров ни нарушил,/ Будем слушать пространство, как слушают лес,/ Слышать время, как слушают душу”. Здесь мне невольно вспомнился поэт первой эмиграции Борис Нарциссов (1906–1982). Много лет тому назад на собрании Филадельфийского литературного кружка кто-то из слушателей спросил Нарциссова, что, по его мнению, главное в “хорошем” поэте, и он, не задумываясь, ответил: “Слух чуткий”. Да, для поэта, для настоящего поэта — чуткий слух необходим, как необходимы и воображение, и зрительное, и чувственное восприятие окружающего. Все это есть в стихах Кравцовой, живущей вне языковой среды, вне привычного пейзажа:
Я спотыкаюсь о чужую жизнь,
О чужеземное наречье.
Но Моцарт — в красках, в музыке — Матисс
Живут моим стихам навстречу".
Но дадим наконец слово самому автору...
Лестница
Из крайностей окраин,
Из спотыканий слов,
Здесь кто не Авель — Каин,
Где не стена, там — ров
В неравенство, в неровность.
Нирваны нет как нет.
Лишь тени — полнокровны
И эха — силуэт.
2002
***
Уже сошедшему с ума.
Зачем грозить безумием?
Он знает все, что знает тьма
И небо в полнолуние.
Пусть время замерло в зрачках,
Размытых и расширенных. —
В них ужас битв, в них штормов страх.
В них эллин жив и римлянин.
Сквозь сумрак явственней Потоп,
Содом, разъятый пламенем,
И Лоттовой жены тот столб, —
Что соляной, что каменный, —
В которых убиенными
Есть сотни лиц, но нет лица —
Лица обыкновенного.
2000
***
Тишина мне только снится
Ненаписанной строкой
Там, где белая страница
Подменяет мир собой.
Мой алтарь она и плаха.
Близнецовость белизны.
Вот она — страница страха
И подстрочник тишины.
Но не все бумага примет
И заставит замолчать,
Чтоб осталось только имя,
Дата смерти и тетрадь.
2000
***
Я опираюсь, да, на воздух,
Держусь за звук, за синеву,
А почему блуждают звезды?—
Да потому что я живу.
И только спаяны во мгле
Еще не смерть, уже не детство,
А чьи-то стрелки на нуле.
Минуты меркнут по снежинке,
А годы гибнут по листу.
Что до лица, то ни кровинки,
В нем нет, как радуги во льду.
И не жалеется о бывшем,
О том, что вовсе не сбылось,
В затылок мне столетье дышит
По-русски наспех, на авось.
1999
Будет падать звезда,
Будет эхо шарахаться,
А сегодня рожденный впервые уснет.
Годы — просто лета.
Куст — всего лишь акация,
А паденье — другими словами — полёт.
2001
□□□□□
О Марии Каменкович есть коротенькая заметка в Википедии. Приводим ее здесь целиком: "Мари́я Влади́мировна Каменко́вич (наст. фамилия Трофимчик; 5 февраля 1962, Ленинград, СССР — 15 декабря 2004, Регенсбург, ФРГ) — русская поэтесса, критик, переводчик, заметная деятельница российской толкинистики.
Окончила филологический факультет Ленинградского университета со специализацией по структурной лингвистике. Участвовала в семинаре Виктора Сосноры.
Автор трёх книг стихов, публиковала также критические статьи (в основном, в журнале «Крещатик»).
Наиболее известный труд Каменкович — перевод трилогии Джона Толкина «Властелин колец» (совместно с В. Карриком), в котором была поставлена задача дать наиболее точную во всех деталях русскую версию произведения (в противовес относительно вольному переводу В.С.Муравьёва и А.А.Кистяковского). Каменкович также перевела несколько других произведений Толкина и опубликовала несколько статей о его творчестве.
Вторая крупная её работа — перевод книги Т. Шиппи «Дорога в Средьземелье», обстоятельной монографии о мире Толкина.
Книги стихов: Река Смородина. — СПб.: Акрополь, 1996, Михайловский Замок. — СПб.: Акрополь, 1999, Дом Тишины. — СПб.: Алетейя, 2003, Петербургские Стихи. — Германия, EditaGelsen, 2005, Избранное. — СПб: ДЕАН, 2008, Между Явью и Сном. — М.: Т8 / Пальмира, 2021".
Как видно по годам выпуска, три последние книги вышли уже посмертно.
"Ничего — ни некрологи, ни слова — не могут передать редкость этого человека. Просто: проживи хоть сто лет — вперёд или назад — таких не часто встречают. Невозможно было не заметить: здесь редкая, ручной выделки тонкость и душевная чистота: настоящая, неподдельная. При всей многоучёности и остроте — блестящей оккамовой бритвы — ума. Человек глубоко и как-то не по-современному верующий, биологически предназначенный христианству, она была напрочь лишена менторской нетерпимости (что, в сочетании с громкими пафосными нотами создаёт порой неодолимое препятствие в разговоре «про Это»). С ней-то как раз можно было — и поговорить, и, с другой позиции, поспорить — потихоньку дорастая до уровня собеседника. И ещё: надо всегда было быть осторожным: у Маши очень искренняя, очень предсказуемая реакция сопереживания — с тяжёлыми для такой хрупкости, последствиями. [...] Редкий, исчезающий вид.
Можно писать о ней как о современном поэте, которого хочется — редкость — доставать с полки и перечитывать. Как о лингвисте, филологе, приглашаемом на самые почётные конференции, переводчике и комментаторе (надеюсь, что она сейчас как никогда близко к истокам слов. И что теперь может предъявить ту статью, посвящённую Вячеславу Иванову, — её адресату). Как о женщине, в 34 года узнавшей о своём неизлечимом заболевании и с прекрасным мужеством, достойно, полнокровно жившей все эти семь лет.
Даже, более того: именно в это время создаются лучшие стихи и рождается чудесный младший сын. И, более того: чувство юмора!: всегда, настоящее, именное, английской отделки. Как о собеседнике, писем которого ждал у компьютера весь день — и весь следующий день — пока не закончатся её больничные хождения по мукам: и какие были письма, как интересно было! [...] Побеседовать ещё вот только долго не удастся. Словами — никогда.
«Ничего, когда-нибудь мы умрём и обо всём узнаем».
Мы помним тебя. Мы читаем.
Мы никогда не забудем".
Мария Каменкович
ИЗ СБОРНИКА "ПЕТЕРБУРГСКИЕ СТИХИ"
* * *
Видно, многие умерли за меня,
что за всех живу я в городе этом,
что живет за все города —
и, библейским небом и светом
разрежая свою осязаемую тьму,
возвращается обессилев к себе самому
навсегда свободным, воспетым...
...Он идёт с Двенадцатью в каменном полукруге,
называя имя своё, подставляя руки,
поднимая лицо, как те поднимают лица…
— Неужели, о Граде, мне умереть в разлуке —
не дождавшись, пока земля загорится
и любимые зданья — болты в строеньи времён —
не сомкнут со мною глаза, опалив ресницы,
в час, когда над Спасом пасхальный призрачный звон
грохот взрывов покроет — и Рыба взлетит, как птица,
предстоять за тебя у белого Трона Суда,
как и ты предстоял на земле — за все города?..
1985
...но я мотивом небрегу.
И гренадёрские синтагмы
печатают шаги-затакты,
грозя коварному врагу.
Гравюрная, сухая точность,
парад на невских берегах,
и гул глухой, и скрип дотошный
от рифмы в плоских сапогах.
А слово — родственник любимый
И оборотень без лица:
Багровый глаз его глубинный
в стекле вечернего дворца —
В день оный, завалясь за зданья,
О, как ты нежить подожжёшь!
*
...нет, безусильное сознанье,
ты не мотивом небрежёшь...
* * *
...но как отмерить в языке благом
и как сказать в отточенную синь
смертельно сжатый, тоненький глагол,
сосредоточен свыше сил людских —
до или после слов и синевы
за солнцем, перепончатым крылом
накрывшим литографию невы
* * *
Душа бездействия не стерпит.
Круговращаясь как ошпарен,
глаз натыкается на шпили,
душа, отпрянув, жмётся к стенке.
Иного счастья не вкусили.
Лишь к изучению и возле
пригоден этот ветхий воздух.
Душа не вытерпит усилья
над благом этих вод — под прессом,
где всё — обломки декораций,
откуда музыка и песня
пахучей ниточкой курятся,
где праздник никому не лаком,
а пыл любовный безохотен,
и где могучим, вольным валом
жизнь приступает — и отходит.
1983